Чарли, чьё имя наводило ужас, теперь сам оказался в ловушке. Время словно сломалось, возвращая его снова и снова к началу той же тёмной ночи. Каждый раз он просыпается в знакомом переулке, чувствуя холод металла в руке и предвкушение, которое теперь сменилось леденящей тоской. Одно и то же. Те же крики, тот же запах крови, те же пустые глаза жертв, чьи лица он уже не различает.
Поначалу он пытался менять сценарий — выбирал других людей, иные места. Но петля лишь туже затягивалась, делая каждое действие жутким повторением. Насилие, когда-то дававшее власть, превратилось в механическую рутину, в проклятую обязанность. Удовольствие выцвело, оставив после себя лишь горький осадок и навязчивый вопрос: что, если есть способ это остановить?
Мысль о выходе кажется безумием. Выход — это значит отказаться от единственной роли, которую он знал. Это значит посмотреть в лицо чему-то незнакомому, возможно, куда более страшному, чем привычный цикл боли. Но бесконечность, даже кровавая, в конце концов становится невыносимой тюрьмой. Где-то в глубине, сквозь толщу усталости и отвращения к самому себе, пробивается искра чего-то иного. Может быть, это страх. А может — первый проблеск чего-то, что когда-то было совестью.
Он стоит на пороге знакомого двора, и впервые пальцы не сжимаются на рукояти ножа с привычной жаждой. Вместо этого он смотрит на тусклый свет в окне, за которым, как он уже знает наизусть, живёт его следующая "цель". Сегодня, возможно, он не откроет эту дверь. Сегодня, возможно, он повернётся и пойдёт в темноту, навстречу неизвестности, которая пугает его куда сильнее, чем вид крови. Цена свободы может оказаться немыслимой. Но продолжать — уже невозможно.
